Рейтинг теми:
  • Голосів: 0 - Середня оцінка: 0
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
Quotations about Humor
#1
Quotations about Humor
http://www.quotegarden.com/humor.html

Humor is a reminder that no matter how high the throne one sits on, one sits on one's bottom. ~Taki

Humor is perhaps a sense of intellectual perspective: an awareness that some things are really important, others not; and that the two kinds are most oddly jumbled in everyday affairs. ~Christopher Morley

Humor is merely tragedy standing on its head with its pants torn. ~Irvin S. Cobb

Imagination was given to man to compensate him for what he is not; a sense of humor to console him for what he is. ~Francis Bacon

Humor results when society says you can't scratch certain things in public, but they itch in public. ~Tom Walsh

Humor has a way of bringing people together. It unites people. In fact, I'm rather serious when I suggest that someone should plant a few whoopee cushions in the United Nations. ~Ron Dentinger

http://www.quotegarden.com/humor.html
Every survival kit should include a sense of humor. ~Author Unknown


Humor is the great thing, the saving thing. The minute it crops up, all our irritation and resentments slip away, and a sunny spirit takes their place. ~Mark Twain


Humor is emotional chaos remembered in tranquillity. ~James Thurber


Common sense and a sense of humor are the same thing, moving at different speeds. A sense of humor is just common sense, dancing. ~William James


After God created the world, He made man and woman. Then, to keep the whole thing from collapsing, He invented humor. ~Bill Kelly, "Mordillo"


If I had no sense of humor, I would long ago have committed suicide. ~Mahatma Gandhi


The satirist shoots to kill while the humorist brings his prey back alive and eventually releases him again for another chance. ~Peter De Vries


Humor is just another defense against the universe. ~Mel Brooks


Humor is reason gone mad. ~Groucho Marx


A sense of humor is a major defense against minor troubles. ~Mignon McLaughlin, The Second Neurotic's Notebook, 1966


Comedy is simply a funny way of being serious. ~Peter Ustinov


Comedy has to be based on truth. You take the truth and you put a little curlicue at the end. ~Sid Caesar


Warning: Humor may be hazardous to your illness. ~Ellie Katz


Wit has truth in it; wise-cracking is simply calisthenics with words. ~Dorothy Parker

Nothing is more curious than the almost savage hostility that humor excites in those who lack it. ~George Saintsbury


Humor is... despair refusing to take itself seriously. ~Arland Ussher


Humor is a rubber sword - it allows you to make a point without drawing blood. ~Mary Hirsch


The kind of humor I like is the thing that makes me laugh for five seconds and think for ten minutes. ~William Davis


Many a true word is spoken in jest. ~English Proverb


I think the next best thing to solving a problem is finding some humor in it. ~Frank A. Clark


Above all else: go out with a sense of humor. It is needed armor. Joy in one's heart and some laughter on one's lips is a sign that the person down deep has a pretty good grasp of life. ~Hugh Sidey


There is no defense against adverse fortune which is so effectual as an habitual sense of humor. ~Thomas W. Higginson


Let your humour always be good-humour, in the double sense of the phrase: if it comes from a bad humour, it is almost sure to be bad humour. ~Augustus William Hare and Julius Charles Hare, Guesses at Truth, by Two Brothers, 1827


Humor prevents one from becoming a tragic figure even though he/she is involved in tragic events. ~E.T. "Cy" Eberhart


Humor is the instinct for taking pain playfully. ~Max Eastman


A person without a sense of humor is like a wagon without springs - jolted by every pebble in the road. ~Henry Ward Beecher


There is more logic in humor than in anything else. Because, you see, humor is truth. ~Victor Borge, London Times, 3 January 1984


Someone once defined humor as a way to keep from killing yourself. I keep my sense of humor and I stay alive. ~Abe Burrows


Humor is an affirmation of dignity, a declaration of man's superiority to all that befalls him. ~Roman Gary


Humor is, I think, the subtlest and chanciest of literary forms. It is surely not accidental that there are a thousand novelists, essayists, poets or journalists for each humorist. It is a long, long time between James Thurbers. ~Leo Rosten
"All Safety Rules Are Written By Blood"
Відповісти
#2
— Вот, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей.
http://www.bulgakov.net.ru/llb-sa-author-28/

— Глаза значительная вещь. Вроде барометра. Все видно у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится.


— Да, человек смертен, но это было бы еще пол беды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус.


— Еда штука хитрая. Есть нужно уметь, а представьте себе - большинство людей вовсе есть не умеют. Нужно не только знать что съесть, но и когда и как. И что при этом говорить. Да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет - не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И - боже вас сохрани - не читайте до обеда советских газет. Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать "правду", - теряли в весе. -



— Кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится.



— Когда у нас отдавая отчет говорят, ни слова правды не добьешься.

— Котам обычно почему-то говорят "ты", хотя ни один кот никогда ни с кем не пил на брудершафт.

— Ласка... единственный способ, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему. -

— Наука еще не знает способов обращать зверей в людей.

— Обьясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого. Человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар. -

— Писатель всегда будет в оппозиции к политике, пока сама политика будет в оппозиции к культуре.

— Рукописи не горят.

— Счастье как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь.

— Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

— Умные люди на то и умны, чтобы разбираться в запутанных вещах.

— Успевает всюду тот, кто никуда не торопится.
— Что бы делало твое добро, если бы не существовало зла? Воланд в "Мастере и Маргарите"

— Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжело больны, или втайне ненавидят окружающих. Правда, возможны исключения.

— Я полагаю, что ни в каком учебном заведении образованным человеком стать нельзя. Но во всяком хорошо поставленном учебном заведении можно стать дисциплинированным человеком и приобрести навык, который пригодится в будующем, когда человек вне стен учебного заведения станет образовывать сам себя.

Цитата из комедии Михаила Булгакова. Иван Васильевич, 1935г.

Наверно, сидит в учреждении и думает: ах, какой чудный замок я повесил на свою дверь! Но на самом деле замок служит только для одной цели: показать, что хозяина дома нет... (Милославский о Шпаке)

- Скажите, это, стало быть, любую стенку можно так убрать? Вашему изобретению цены нет, гражданин! Поздравляю вас! (Бунше) А что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нету и цветы не растут. (Милославский)
- Меня терзает смутное сомнение. На вас такой же костюм, как у Шпака! (Бунша-Корецкий Иван Васильевич; управдом)
- Что вы говорите? Костюм? А разве у Шпака у одного костюм в полоску в Москве? Мы с ним друзья и всегда в одном магазине покупаем материю. Удовлетворяет вас это? (Милославский)
- Бунша. И шляпа такая же. (Бунша)
- И шляпа. (Милославский)
- А ваша фамилия как? (Бунша-Корецкий; управдом)
- Я артист государственных больших и камерных театров. А на что вам моя фамилия? Она слишком известная, чтобы я вам ее называл. (Милославский)

- Вы водку пьете? (Тимофеев Николай Иванович; изобретатель)
- О горе мне!.. Анисовую. (Иоанн Грозный)
- Нет анисовой у меня. Выпейте горного дубнячку, вы подкрепитесь и придете в себя. Я тоже. Пейте. (Тимофеев)
- Отведай ты из моего кубка. (Иоанн Грозный)
- Зачем это? Ах да... Вы полагаете, что я хочу вас отравить? Дорогой Иван Васильевич, у нас это не принято. И кильками в наш век гораздо легче отравиться, нежели водкой. Пейте смело. (Тимофеев)


- Как твое имя, кудесник? (Иоанн Грозный)
- Меня зовут Тимофеев. (Тимофеев; изобретатель)
- Князь? (Иоанн Грозный)
- Какой там князь! У нас один князь на всю Москву, и тот утверждает, что он сын кучера. (Тимофеев)
- Ах, сволочь! (Иоанн Грозный)


- Подойди! Подойди и отвечай! Доколе же ты... (Иоанн Грозный)
- Аз семь... умоляю, не хватайтесь за ножик!.. Я сплю... Зинаида, звоните куда-нибудь, спасите меня!.. За что он взъелся на меня? Где ваш муж? Пусть уберет его! (Якин; кинорежиссер)
- Ты боярыню соблазнил? (Иоанн Грозный)
- Я... я... Житие мое... (Якин)
- Пес смердящий! Какое житие?! Ты посмотри на себя! О, зол муж! Дьявол научиши тя долгому спанию, по сне зиянию, главоболию с похмелья и другим злостям неизмерным и неисповедимым!.. (Иоанн Грозный)
- Пропал! Зинаида, подскажите мне что-нибудь по-славянски!.. Ваш муж не имеет права делать такие опыты!! (Иоанну.) Паки, паки... Иже херувимы!.. Ваше величество, смилуйтесь! (Якин)
- Покайся, любострастный прыщ! (Иоанн Грозный)
- Только не убивайте его! Якин. Каюсь!.. (Зинаида; киноактриса)
- Преклони скверную твою главу и припади к честным стопам соблазненной боярыни... (Иоанн Грозный)
- С удовольствием. Вы меня не поняли!!! Не поняли!.. (Якин)
- Как тебя понять, когда ты ничего не говоришь! (Иоанн Грозный)
- Языками не владею, ваше величество!.. Во сне это или наяву?.. (Якин)
- Какая это курносая сидела у тебя? (Иоанн Грозный)
- Это эпизод, клянусь кинофабрикой! Зинаида Михайловна не поняла! (Якин)
- Любишь боярыню? (Иоанн Грозный)
- Люблю безумно!.. (Якин)
- Как же ее не любить? Боярыня красотою лепа, бела вельми, червлена губами, бровьми союзна, телом изобильна... Чего же тебе надо, собака?! (Иоанн Грозный)
- Ничего не надо!.. Ничего! (Якин)
- Так женись, хороняка! Князь отпускает ее. (Иоанн Грозный)


- Вот попали так попали! (Милославский; запирает дверь на ключ, выглядывает в окно, отчего шум усиливается; отскакивает)
- Это нам мерещится, этого ничего нету, Николай Иванович, вы ответите за ваш антисоветский опыт! (Бунша-Корецкий Иван Васильевич; управдом)
- Вы дурак! Ой, как они кричат! (Милославский)
- Они не могут кричать, это обман зрения и слуха, вроде спиритизма. Они умерли давным-давно. Призываю к спокойствию! Они покойники. (Бунша)
В окно влетает стрела.
- Видали, как покойники стреляют?! (Милославский)
- То есть... позвольте... вы полагаете, что они могут учинить над нами насилие? (Бунша)
- Нет, я этого не полагаю. Я полагаю, что они нас убьют к лешему. Что бы это сделать, братцы, а? Братцы!.. (Милославский)
- Неужели это правда? Николай Иванович, вызывайте милицию? Без номера! Погибнуть во цвете лет!.. Ульяна Андреевна в ужасе!.. Я не сказал ей, куда пошел... Кровь стынет в жилах!.. (Грохот в дверь, голос: "Отворяй, собака!") Кому это он? (Бунша)
- Вам. (Милославский)
- (в щелку двери) Попрошу не оскорблять! Я не собака! Поймите, что вас не существует! Это опыт инженера Тимофеева! От имени жильцов дома прошу, спасите меня. (Бунша)
Милославский открывает дверь в соседнее помещение.
- Одежа! Царская одежа! Ура, пофартило! Надевай скорей царский капот, а то пропадем! (Милославский)
- Этот опыт переходит границы! (Бунша)
- Надевай, убью!.. (Милославский)
Бунша надевает царское облачение.
- Ура! Похож! Ей-богу, похож! Ой, мало похож! Профиль портит!.. Надевай шапку... Будешь царем... (Милославский)
- Ни за что! (Бунша)
- Ты что же, хочешь, чтобы и меня из-за тебя ухлопали? Садись за стол, бери скипетр... Дай зубы подвяжу, а то не очень похож... Ой, халтура! Ой, не пройдет! У того лицо умней... (Милославский)
- Попрошу не касаться лица! (Бунша)
- Молчи! Садись, занимайся государственным делом. На чем они остановились? Царь и великий князь... повторяй... всея Руси... (Милославский)
- Царь и великий князь всея Руси... (Бунша)
Дверь раскрывается, вбегают опричники, и с ними Дьяк. Остолбеневают.
- (Бунше.) Так вы говорите... царь и великий князь? Написал. Запятая... Где это наш секретарь запропастился? В чем дело, товарищи? Я вас спрашиваю, драгоценные, в чем дело? Какой паразит осмелился сломать двери в царское помещение? Разве их для того вешали, чтобы вы их ломали? (Бунше.) Продолжайте, ваше величество... челом бьет... точка с запятой... (Опричникам.) Я жду ответа на поставленный мною вопрос. (Милославский)
- Царь тут... царь тут... (Опричники в смятении)
- Тут царь... (Дьяк)
- А где же ему быть? Вот что, голубчики, положь оружие!.. Не люблю этого. (Милославский)
Опричники бросают бердыши.
- Не вели казнить, великий государь надежа... демоны тебя схватили, мы и кинулись... хвать, ан демонов-то и нету! (Дьяк)
- Были демоны, этого не отрицаю, но они ликвидировались. Прошу эту глупую тревогу приостановить. Ты кто такой? (Милославский)
- Федька... дьяк посольского приказу... с царем пишем... (Дьяк)
- Подойди сюда. А остальных прошу очистить царскую жилплощадь. Короче говоря, все вон! Видите, вы царя напугали! Вон! (Бунше, шепотом.) Рявкни на них, а то они не слушают. (Милославский)
- Вон!! (Бунша)
Опричники бросаются в ноги, потом выбегают вон. Дьяк бросается несколько раз в ноги.
- Ну, довольно кувыркаться. Кинулся раз, кинулся два, хватит. (Милославский)

- Что же это у тебя, государь, зубки-то подвязаны? Али хворь приключилась? (Дьяк)
- Ты не молчи, как пень, однако! Я не могу один работать! (Милославский Бунше, тихо)
- Зубы болят, у меня флюс. (Бунша)
- Периостит у него, не приставай к царю. (Милославский)
- Слушаю. (Дьяк. Бросается в ноги.)
- Федя, ты брось кланяться... Этак ты до вечера будешь падать... Будем знакомы. А ты что на меня глаза вытаращил? (Милославский)
- Не гневайся, боярин, не признаю я тебя... Али ты князь? (Дьяк)
- Я, пожалуй, князь, да. А что тут удивительного? (Милославский)
- Да откуда ты взялся в палате-то царской? Ведь тебя не было? (Бунше.) Батюшка-царь, кто же это такой? Не томи!.. (Дьяк)
- Это приятель Антона Семеновича Шпака. (Бунша)
- Ой, дурак! Такие даже среди управдомов редко попадаются... (Милославский)

- Опричники царя спасенного видеть желают. Радуются. (Дьяк)
- Э, нет. Это отпадает. Некогда. Некогда. Радоваться потом будем. (Бунше.) Услать их надо немедленно куда-нибудь. Молчит, проклятый! (Вслух.) А что, Фединька, войны никакой сейчас нету? (Милославский)
- Как же это нету, кормилец? Крымский хан да шведы прямо заедают! Крымский хан на Изюмском шляхе безобразничает!.. (Дьяк)
- Что ты говоришь? Как же это вы так допустили, а? (Милославский)
Дьяк бросается в ноги.
- Встань, Федор, я тебя не виню. Ну, вот чего... садись, пиши царский указ. Пиши. Послать опричников выбить крымского хана с Изюмского шляха. Точку поставь. (Милославский)
- Точка. Подпиши, великий государь. (Дьяк)
- (шепотом) Я не имею права по должности управдома такие бумаги подписывать. (Бунша)
- Пиши. Ты что написал, голова дубовая? Управдом? И печать жакта приложил?.. Вот осел! Пиши: Иван Грозный. (Милославский)
- Вот словечко-то не разберу... (Дьяк)
- Какое словечко? Ну, ге... ре... Грозный. (Милославский)
- Грозный? (Дьяк)
- Что ты, Федька, цепляешься к каждому слову! Что, он не грозен, по-твоему? Не грозен? Да накричи ты, наконец, на него, великий государь, натопай ножками! Что же это он тебя не слушает? (Милославский)
- Да как вы смеете?! Да вы!.. Да я вас!.. (Бунша)
- (валясь в ноги) Узнал таперича! Узнал тебя, батюшка-царь... (Дьяк)
- Ну, то-то. Да ты скажи им, чтобы они обратно не торопились. Какое бы им еще поручение дать? Поют потехи брани... дела былых времен... И взятие Казани... ты им скажи, чтобы они на обратном пути заодно Казань взяли... чтобы два раза не ездить... (Милославский)
- Как же это, батюшка... чтоб тебя не прогневить... Ведь Казань-то наша... ведь мы ее давным-давно взяли... (Дьяк)
- А... Это вы поспешили... Ну, да раз взяли, так уж и быть. Не обратно же ее отдавать... Ну, ступай, и чтобы их духу здесь не было через пять минут. (Милославский)
Дьяк выбегает.
- Ну, пошли дела кой-как. Что дальше будет, впрочем, неизвестно. Что же он не крутит свою машинку назад? (Милославский)
- Я должен открыть вам ужасную тайну. Я с собой ключ в панике захватил. Вот он. (Бунша)
- Чтоб ты сдох, проклятый! Все из-за тебя, дурака! Что же мы теперь будем делать? Ну, ладно, тише, дьяк идет. (Милославский)
- (Дьяк. Входит) Поехали, великий государь.
- Не удивились? Ну и прекрасно. (Милославский)


Дьяк впускает Шведского посла. Тот, взглянув на Буншу, вздрагивает, потом начинает делать поклоны.
- Пресветлейши... вельможнейши... государ... (Кланяется.) Дер гроссер кениг дес шведишен кенигсрейх зандте мих, зейнен трейен динер, цу имен, царь и фелики князе Иван Василович Усарусса, дамит ди фраге фон Кемска волост, ди ди румфоллвюрдиге шведише арме эроберы хат, фрейвиллиг ин орднунг бринген... (Посол)
- Так, так... интурист хорошо говорит... но только хоть бы одно слово понять! Надо бы переводчика, Фединька! (Милославский)
- Был у нас толмач-немчин, да мы его анадысь в кипятке сварили. (Дьяк)
- Федя, это безобразие! Нельзя так с переводчиками обращаться! (Бунше.) Отвечай ему что-нибудь... а то ты видишь, человек надрывается. (Милославский)
- Я на иностранных языках только революционные слова знаю, а все остальное забыл. (Бунша)
- Ну, говори хоть революционные, а то ты ведь никаких слов не произносишь... Как рыба на троне! (Послу.) Продолжайте, я с вами совершенно согласен. (Милославский)
- Ди фраге фон Кемска волост... Шведише арме хат зи эроберн... Дер гроссер кениг дес шведишен кенигс рейхе зандте мих... унд... Дас ист зер эрнсте фраге... Кемска волост... (Посол)
- Правильно. Совершенно правильно. (Дьяку.) Интересно бы хоть в общих чертах узнать, что ему требуется... Так сказать, идейка... смысл... Я, как назло, в шведском языке не силен, а царь нездоров... (Милославский)
- Он, батюшка, по-немецки говорит. Да понять-то его немудрено. Они Кемскую волость требуют. Воевали ее, говорят, так подай теперь ее, говорят!.. (Дьяк)
- Так что же ты молчал? Кемскую волость? (Милославский)
- О, я... о, я... (Посол)
- Да об чем разговор? Да пущай забирают на здоровье!.. Господи, я думал, что!.. (Милославский)
- Да как же так, кормилец?! (Дьяк)
- Да кому это надо? (Послу.) Забирайте, забирайте, царь согласен. Гут. (Милославский)
- О господи Исусе! (Дьяк)
- (обрадован, кланяется) Канн их мих фрейцелен унд ин мейн фатерланд цурюккерен? (Посол)
- Он спрашивает, можно ли ему домой ехать? (Дьяк)
- А, конечно! Пускай сегодня же и едет. (Послу.) Оревуар. (Милославский)
- Вас бефельт цар и фелики кнезе Иван Василович ден гроссен кениг дес Шведенс хинтербринген? (Посол)
- Он спрашивает: чего королю передать? (Дьяк)
- Мой пламенный привет. (Милославский)
- Я не согласен королю пламенные приветы передавать. Меня общественность загрызет. (Бунша)
- Молчи, бузотер. (Обнимает посла, и у того с груди пропадает драгоценный медальон.) Ауфвидерзеен. Королю кланяйтесь и скажите, чтроы пока никого не присылал. Не надо. Нихтс. (Милославский)
Посол, кланяясь, уходит с Дьяком.
- Приятный человек. Валюты у него, наверно, в кармане, воображаю!.. (Милославский)
- Я изнемогаю под тяжестью государственных преступлений, которые мы совершили. О боже мой! Что теперь делает несчастная Ульяна Андреевна? Она, наверно, в милиции. Она плачет и стонет, а я царствую против воли... Как я покажусь на глаза общему нашему собранию? (Бунша)

Дьяк входит и ищет что-то на полу.
- Ты чего, отец, ползаешь? (Милославский)
- Не вели казнить, государь... Посол королевский лик с груди потерял... на нем алмазы граненые... (Дьяк)
- Нельзя быть таким рассеянным. (Милославский)
- Вошел сюда - был, а вышел - нету... (Дьяк)
- Так всегда и бывает. В театрах это постоянно в буфете. Смотреть надо за вещами, когда в комнату входишь. Да отчего ты так на меня таращишься? Уж не думаешь ли ты, что я взял? (Милославский)
- Что ты, что ты?! (Дьяк)
- (Бунше) Ты не брал? (Милославский)
- Может быть, за трон завалился? (Бунша)
- Ну, нету! Под столом еще посмотри. Нету и нету. (Милославский)
- Ума не приложу... вот горе! (Дьяк. Уходит.)
- Происшествия все ужаснее и ужаснее. Что бы я отдал сейчас, чтобы лично явиться и заявить о том, что я нашелся. Какое ликование поднялось бы! (Бунша)
- (Дьяк. Входит) Патриарх тебя видеть желает, государь. Радуется.
- Чем дальше, тем хуже! (Бунша)
- Скажи ему, что мы просим его сюда в срочном порядке. (Милославский)
- Что вы делаете? В присутствии служителя культа я не могу находиться в комнате, я погиб. (Бунша)
Колокольный звон. Входит Патриарх.
- Здравствуй, государь, нынешний год и впредь идущие лета! Вострубим, братие, в златокованые трубы! Царь и великий князь яви нам зрак и образ красен! Царь, в руцах демонов побывавший, возвращается к нам. Подай же тебе, господи, самсонову силу, александрову храбрость, соломонову мудрость и кротость давидову! Да тя славят все страны и всякое дыхание человече и ныне и присно и во веки веков! (Патриарх)
- (аплодируя) Браво! Аминь! Ничего не в силах прибавить к вашему блестящему докладу, кроме одного слова - аминь! (Бунше.) Видишь, как тебя приветствуют! А ты хныкал!.. (Патриарху.) Воистину воскресе, батюшка! (Обнимает Патриарха, причем у того с груди пропадает панагия.) Еще раз благодарю вас, батюшка, от царского имени и от своего также благодарю, а затем вернитесь в собор, к вашим угодникам. Вы совершенно и абсолютно свободны, в хоре надобности тоже нет. А в случае чего-нибудь экстренного мы вас кликнем. (Милославский. Провожает Патриарха до дверей, отдавая ему честь.)
Патриарх уходит с Дьяком. Дьяк тотчас вбегает в смятении обратно.
- Чего еще случилось? (Милославский)
- Ох, поношение! У патриарха панагию с груди... (Дьяк)
- Неужто сперли? (Милославский)
- Сперли! (Дьяк)
- Ну уж, это мистика какая-то! Что же это у вас делается, ась? (Милославский)
- Панагия - золота на четыре угла, яхонт лазоревый, два изумруда... (Дьяк)
- Это безобразие? (Милославский)
- Что делать прикажешь, князь? Уж мы воров и за ребра вешаем, а все извести их не можем. (Дьяк)
- Ну зачем же за ребра вешать? Уж тут я прямо скажу, что я против. Это типичный перегиб. С ворами, Федя, если хочешь знать, надо обращаться мягко. Ты ступай к патриарху и как-нибудь так поласковее с ним... утешь его... Что он, очень расстроился? (Милославский)
- Столбом стоит. (Дьяк)
- Ну, оно понятно. Большие потрясения от этого бывают. Уж кому-кому, а мне приходилось видеть в театрах... (Милославский)
Дьяк выбегает.
- Меня начинают терзать смутные подозрения. У Шпака - костюм, у посла - медальон, у патриарха - панагия... (Бунша)
- Ты на что намекаешь? Не знаю, как другие, а я лично ничего взять не могу. У меня руки так устроены... ненормально. Мне в пяти городах снимки с пальцев делали... ученые... и все начальники единогласно утверждают, что с такими пальцами человек присвоить чужого не может. Я даже в перчатках стал ходить, так мне это надоело. (Милославский)

- Царица к тебе, великий государь, видеть желает. (Дьяк)
- Вот тебе раз! Этого я как-то не предвидел. Боюсь, чтобы не вышло недоразумения с Ульяной Андреевной. Она, между нами говоря, отрицательно к этому относится. А впрочем, ну ее к черту, что я ее, боюсь, что ли? (Бунша)
- И правда. (Милославский)
Бунша снимает повязку.
- Повязку это ты зря снял. Не царская, говоря откровенно, у тебя физиономия. (Милославский)
- Чего? Попрошу вас?! С кем говоришь? (Бунша)
- Молодец! Ты бы раньше так разговаривал! (Милославский)

С восторгом предаюсь в руки родной милиции, надеюсь на нее и уповаю. (Бунша)



Цитата из письма Михаила Булгакова И.В.Сталину. Письмо правительству СССР, 28 марта 1930г.


Борьба с цензурой, какая бы она ни была и при какой бы власти она ни существовала, - мой писательский долг, так же, как и призывы к свободе печати. Я горячий поклонник этой свободы и полагаю, что, если кто-нибудь из писателей задумал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода.

Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она выражена с совершенной ясностью в статье В. Блюма (N6 "Лит. газ."), и смысл этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу: всякий сатирик в СССР посягает на советский строй.

Последние мои черты в погубленных пьесах - "Дни Турбиных", "Бег" и в романе "Белая гвардия": упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране. [...] Такое изображение вполне естественно для писателя, кровно связанного с интеллигенцией. Но такого рода изображения приводят к тому, что автор их в СССР, наравне со своими героями, получает - несмотря на свои великие усилия стать бесстрастно над красными и белыми - аттестат белогвардейца-врага, а получив его, как всякий понимает, может считать себя конченным человеком в СССР.

Невозможность писать для меня равносильна погребению заживо.



Цитата из произведений Михаила Булгакова. Грядущие перспективы, 13 ноября 1919г (впервые - в газете Грозный)


Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала "великая социальная революция", у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль. Эта мысль настойчивая. Она - темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа. Она проста: а что же будет с нами дальше? Появление ее естественно. Мы проанализировали свое недавнее прошлое. О, мы очень хорошо изучили почти каждый момент за последние два года. Многие же не только изучили, но и прокляли. Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть. Не видеть! Остается будущее. Загадочное, неизвестное будущее. [...] На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны. Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся! И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его, станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества. А мы? Мы опоздаем... Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще? Ибо мы наказаны. Нам немыслимо сейчас созидать. Перед нами тяжкая задача - завоевать, отнять свою собственную землю. Расплата началась. Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю. И все, все - и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмется сейчас по тыловым городам юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдется без них, все ждут страстно освобождения страны. И ее освободят. Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что родина умерла. Но придется много драться, много пролить крови, потому что пока за зловещей фигурой Троцкого еще топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба. Нужно драться. И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы. Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца. Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться... А мы... Мы будем драться. Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это. Мы будем завоевывать собственные столицы. И мы завоюем их. Англичане, помня, как мы покрывали поля кровавой росой, били Германию, оттаскивая ее от Парижа, дадут нам в долг еще шинелей и ботинок, чтобы мы могли скорее добраться до Москвы. И мы доберемся. Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены. И война кончится. Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать... Медленно, тяжело вставать. Те, кто жалуется на "усталость", увы, разочаруются. Ибо им придется "устать" еще больше... Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова. Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег... за все! И мы выплатим. И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнем кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы. Кто увидит эти светлые дни? Мы? О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко "читает", как и отдельные годы. И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:
- Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Запискики юного врача.


Счастье как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь.



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Биомеханическая глава, 1923г.


После, того, как я убедился, что "Гугеноты" и "Риголетто" перестали меня развлекать, я резко кинулся на левый фронт. Причиной этого был И. Эренбург, написавший книгу "А все-таки она вертится", и двое длинноволосых московских футуристов, которые, появляясь ко мне ежедневно в течение недели, за вечерним чаем ругали меня "мещанином". Неприятно, когда это слово тычут в глаза, и я пошел, будь они прокляты! Пошел в театр Гитис на "Великодушного рогоносца" в постановке Мейерхольда. Дело вот в чем: я - человек рабочий, каждый миллион дается мне путем ночных бессонниц и дневной зверской беготни. Мои денежки как раз те самые, что носят название кровных. Театр для меня - наслаждение, покой, развлечение, словом, все что угодно, кроме средства нажить новую хорошую неврастению, тем более что в Москве есть десятки возможностей нажить ее без затраты на театральные билеты.
Я не И. Эренбург и не театральный мудрый критик, но судите сами: в общипанном, ободранном, сквозняковом театре вместо сцены - дыра (занавеса, конечно, нету и следа). В глубине - голая кирпичная стена с двумя гробовыми окнами. А перед стеной сооружение. По сравнению с ним проект Татлина может считаться образцом ясности и простоты. Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и колеса. И на колесах буквы кверху ногами "сч" и "те". Театральные плотники, как дома, ходят взад и вперед, и долго нельзя понять: началось уже действие или еще нет. Когда же оно начинается (узнаешь об этом потому, что все-таки вспыхивает откуда-то сбоку свет на сцене), появляются синие люди (актеры и актрисы все в синем. [...] Действие: женщина, подобрав синюю юбку, съезжает с наклонной плоскости на том, на чем женщины и мужчины сидят. Женщина мужчине чистит зад платяной щеткой. Женщина на плечах у мужчины ездит, прикрывая стыдливо ноги прозодеждной юбкой.
- Это биомеханика, - пояснил мне приятель. Биомеханика!! Беспомощность этих синих биомехаников, в свое время учившихся произносить слащавые монологи, вне конкуренции. [...]
В зале настроение как на кладбище, у могилы любимой жены. Колеса вертятся и скрипят.
После первого акта капельдинер:
- Не понравилось у нас, господин?
Улыбка настолько нагла, что мучительно хотелось биомахнуть его по уху.
- Вы опоздали родиться, - сказал мне футурист.
Нет, это Мейерхольд поспешил родиться.
- Мейерхольд - гений!! - завывал футурист.
Не спорю. Очень возможно. Пускай - гений. Мне все равно. Но не следует забывать, что гений одинок, а я - масса. Я - зритель. Театр для меня. Желаю ходить в понятный театр.
- Искусство будущего!! - налетели на меня с кулаками.
А если будущего, то пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрет и воскреснет в XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам. Его поймут. Публика будет довольна его колесами, он сам получит удовлетворение гения, а я буду в могиле, мне не будут сниться деревянные вертушки.



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Бог Ремонт, 1922г.


Каждый бог на свой фасон. Меркурий, например, с крылышками на ногах. Он - нэпман и жулик. А мой любимый бог - бог Ремонт, вселившийся в Москву в 1922 году. [...] Это было золотой осенью, когда мы с приятелем моим - спецом выходили из гостиницы. Там зверски орудовал прекрасный бог. Стояли козлы, со стен бежали белые ручьи, вкусно пахло масляной краской. Спец жадно вдохнул запах краски и гордо сказал:
- Не угодно ли. Погодите, еще годик - не узнаете Москвы. Теперь "мы" (ударение на этом слове) покажем, на что мы способны!
К сожалению, ничего особенного спец показать не успел, так как через неделю после этого стал очередной жертвой "большевистского террора". Именно: его посадили в Бутырки. За что, совершенно неизвестно. Жена его говорит по этому поводу что-то невнятное:
- Это безобразие! Ведь расписки нет? Нет? Пусть покажут расписку. Сидоров (или Иванов, не помню) - подлец! Говорит - двадцать миллиардов. Во-первых, пятнадцать!
Расписки действительно нету (не идиот же спец, в самом деле!), поэтому спеца скоро выпустят. Но тогда уж он действительно покажет. Набравшись сил в Бутырках. Но спеца нет, бог Ремонт остался. Может быть, потому, что, сколько бы спецов ни сажали, остается все же неимоверное количество (точная моя статистика: в Москве - 1 000 000, не ме-не-е!), или потому, что можно обойтись и без спецов, но бог неугомонный, прекрасный - штукатур, маляр и каменщик - орудует.



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Во что обходится курение, 1923г.


Из хаоса каким-то образом рождается порядок. Некоторые об этом узнают из газет со значительным опозданием, а некоторые по горькому опыту на месте и в процессе создания этого порядка. Так, например, нэпман, о котором я расскажу, познакомился с новым порядком в коридоре плацкартного вагона на станции Николаевской железной дороги. Он был в общем благодушный человек, и единственно что выводило его из себя - это большевики. О большевиках он не мог говорить спокойно. О золотой валюте - спокойно. О сале - спокойно. О театре - спокойно. О большевиках - слюна. Я думаю, что если бы маленькую порцию этой слюны вспрыснуть кролику - кролик издох бы во мгновение ока. 2-х граммов было бы достаточно, чтобы отравить эскадрон Буденного с лошадьми вместе. Слюны же у нэпмана было много, потому что он курил. И когда он залез в вагон со своим твердым чемоданом и огляделся, презрительная усмешка исказила его выразительное лицо.
- Гм... подумаешь, - заговорил он... или, вернее, не заговорил, а как-то заскрипел, - свинячили, свинячили четыре года, а теперь вздумали чистоту наводить! К чему, спрашивается, было все это разрушать? И вы думаете, что я верю в то, что у них что-нибудь выйдет? Держи карман. Русский народ - хам. И все им опять заплюет!
И в тоске и в отчаянии швырнул окурок на пол и растоптал. И немедленно (черт его знает, откуда он взялся,- словно из стены вырос) появился некто с квитанционной книжкой в руках и сказал, побивая рекорд лаконичности:
- Тридцать миллионов.
Не берусь описать лицо нэпмана. Я боялся, что его хватит удар.

Прихожу в театр. Давно не был. И всюду висят плакаты "Курить строго воспрещается". И думаю я, что за чудеса: никто под этими плакатами не курит. Чем это объясняется? Объяснилось это очень просто, так же, как и в вагоне. Лишь только некий с черной бородкой - прочитав плакат - сладко затянулся два раза, как вырос молодой человек симпатичной, но непреклонной наружности и:
- Двадцать миллионов.
Негодованию черной бородки не было предела. Она не пожелала платить. Я ждал взрыва со стороны симпатичного молодого человека, игравшего благодушно квитанциями. Никакого взрыва не последовало, но за спиной молодого человека, без всякого сигнала с его стороны (большевистские фокусы!), из воздуха соткался милиционер. Положительно, это было гофманское нечто. Милиционер не произнес ни одного слова, не сделал ни одного жеста. Нет! Это было просто воплощение укоризны в серой шинели с револьвером и свистком. Черная бородка заплатила со сверхъестественной гофманской же быстротой. [...] Случай с черной бородкой так подействовал на мою впечатлительную душу (у меня есть подозрение, что и не только на мою), что теперь, куда бы я ни пришел, прежде чем взяться за портсигар, я тревожно осматриваю стены - нет ли на них какой-нибудь печатной каверзы. И ежели плакат "Строго воспрещается", подманивающий русского человека на курение и плевки, то я ни курить, ни плевать не стану ни за что.



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Гнилая интеллигенция, 1922г.


Расстался я с ним в июне месяце. Он пришел тогда ко мне, свернул махорочную козью ногу и сказал мрачно:
- Ну, вот и кончил университет.
- Поздравляю вас, доктор, - с чувством ответил я.
Перспективы у новоиспеченного доктора вырисовывались в таком виде: в здравотделе сказали: "Вы свободны", в общежитии студентов-медиков сказали: "Ну, теперь вы кончили, так выезжайте", в клиниках, больницах и т. под. учреждениях сказали: "Сокращение штатов". Получался, в общем, полнейший мрак. После этого он исчез и утонул в московской бездне.
- Значит, погиб, - спокойно констатировал я, занятый своими личными делами (т. наз. "борьба за существование").
Я доборолся до самого ноября и собирался бороться дальше, как он появился неожиданно. На плечах еще висела вытертая дрянь (бывшее студенческое пальто), но из-под нее выглядывали новенькие брюки. По одной складке, аристократически заглаженной, я безошибочно определил: куплены на Сухаревке за 75 миллионов. Он вынул футляр от шприца и угостил меня "Ирой-рассыпной". Раздавленный изумлением, я ждал объяснений. Они последовали немедленно:
- Грузчиком работаю в артели. Знаешь, симпатичная такая артель - 6 студентов 5-го курса и я...
- Что же вы грузите?!
- Мебель в магазины. У нас уж и постоянные давальцы есть.
- Сколько ж ты зарабатываешь?
- Да вот за предыдущую неделю 275 лимончиков.
Я мгновенно сделал перемножение: 275x4=1 миллиард сто! В месяц.
- А медицина?!
- А медицина сама собой. Грузим мы раз-два в неделю. Остальное время я в клинике, рентгеном занимаюсь. [...]
Очарованный сказочными успехами моего приятеля, я сказал после раздумья:
- Вот писали все: гнилая интеллигенция, гнилая... Ведь, пожалуй, она уже умерла. После революции народилась новая, железная интеллигенция. Она и мебель может грузить, и дрова колоть, и рентгеном заниматься. Я верю - она не пропадет! Выживет!



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Золотой век, 1923г.


Фридрихштрасской уверенности, что Россия прикончилась, я не разделяю, и даже больше того: по мере того как я наблюдаю московский калейдоскоп, во мне рождается предчувствие, что "все образуется" и мы еще можем пожить довольно славно. Однако я далек от мысли, что Золотой век уже наступил. Мне почему-то кажется, что наступит он не ранее, чем порядок, симптомы которого так ясно начали проступать в столь незначительных, казалось бы, явлениях, как все эти некурительные и неплевательные события, пустит окончательные корни. ГУМ с тысячами огней и гладко выбритыми приказчиками, блестящие швейцары в государственных магазинах на Петровке и Кузнецком, "Верхнее платье снимать обязательно" и т. под. - это великолепные ступени на лестнице, ведущей в рай, но еще не самый рай.
Для меня означенный рай наступит в то самое мгновение, как в Москве исчезнут семечки. Весьма возможно, что я выродок, не понимающий великого значения этого чисто национального продукта, столь же свойственного нам, как табачная жвачка славным американским героям сногсшибательных фильмов, но весьма возможно, что просто-напросто семечки - мерзость, которая угрожает утопить нас в своей слюнявой шелухе. Боюсь, что мысль моя покажется дикой и непонятной утонченным европейцам, а то я сказал бы, что с момента изгнания семечек для меня непреложной станет вера в электрификацию, поезда (150 километров в час), всеобщую грамотность и прочее, что уже несомненно означает рай.
И маленькая надежда у меня закопошилась в сердце после того, как на Тверской меня чуть не сшибла с ног туча баб и мальчишек с лотками, летевших куда-то с воплями:
- Дунька! Ходу! Он идет!!
"Он" оказался, как я и предполагал, воплощением в сером, но уже не укоризны, а ярости. Граждане, это священная ярость. Я приветствую ее. Их надо изгнать - семечки. Их надо изгнать. В противном случае быстроходный электрический поезд мы построим, а Дуньки наплюют шелухи в механизм, и поезд остановится, и все к черту.



Цитата из рассказов Михаила Булгакова. Столица в блокноте Красная палочка, 1923г.


Нет пагубнее заблуждения, как представить себе загадочную великую Москву 1923 года отпечатанной в одну краску. Это спектр. Световые эффекты в ней поразительны. Контрасты - чудовищны. Дуньки и нищие (о, смерть моя - московские нищие! Родился нэп в лакированных ботинках, немедленно родился и тот страш
"All Safety Rules Are Written By Blood"
Відповісти
#3
Найбільш безнадійними рабами є ті, які вважають себе вільними. - Ґьоте
"All Safety Rules Are Written By Blood"
Відповісти


Схожі теми
Тема: Автор Відповідей Переглядів: Ост. повідомлення
  Polski Humor stryjko_bojko 1 916 13-08-2015, 22:51
Ост. повідомлення: stryjko_bojko
Angry Moderator Forum Humor stryjko_bojko Struck 130 years [divided by two] stryjko_bojko 2 1242 22-06-2014, 02:57
Ост. повідомлення: stryjko_bojko
  Polski humor stryjko_bojko 2 2537 24-06-2012, 18:52
Ост. повідомлення: Георгій

Перейти до форуму: